Публикации

Рецепт долголетия

recept_dolgoletiyaВ свои 92 года Ольга Михайловна Логинова сохранила  ясный ум, и чёткую речь, и память о прожитых годах, сложившихся практически уже в столетье, в ней не тускнеет. Наоборот, всё ярче с годами проявляются в памяти картинки из прошлого. В них и война всегда на первом почётном месте, и мирная послевоенная жизнь с её недетскими проблемами по воспитанию шестерых детей, и в буквальном смысле вчерашний день, в котором и внуки, и правнуки, и она сама, растворившаяся в их заботах, поскольку своих у неё, можно сказать, не осталось.

Маленькая, щупленькая, почти слепая и ничего не слышащая, бабушка присела на краешек домашнего кресла и приступила к монументальному повествованию. Мы заранее договорились о встрече, и она наверняка уже выстроила в своей голове эпизоды из замысловатой своей биографии, о которых собирается сейчас рассказать. Мне осталось только внимательно её выслушать, не перебивая, что я и делаю с удовольствием.

– Мне было 19 лет, когда замуж вышла. В сороковом году это было. В марте 41-го у нас с мужем, Степаном Ивановичем, первый сынок родился. Я тогда работала на Каргалинском суконном комбинате в Алма-Ате. В марте ребёнок родился, а в июне – война. Стёпу забрали сразу на фронт. Я к родителям поехала в село Дегерес (Алматинская область) и буквально в первый день, как приехала, пошла работать в бригаду. Работаю, работаю, что скажут – делаю. Месяц уже отработала, второй пошёл. Сколько же я заработала? – думаю. Пошла спросить, а там ни табеля, ни учёта, вообще ничего нет. Только мальчик лет 12-ти на это место поставлен – учёт вести и табеля заполнять, да с него какой спрос. Нет, думаю, не пойдёт такое дело. И к бригадиру обращаюсь: почему нет учёта? Разве ж так можно? А он мне: «Нет у нас грамотных, и взять  негде, поэтому уж как есть, извини». Да как так нет, думаю: а я  как же? Семь классов за плечами да ещё курсы счетоводов. И говорю ему – я грамотная, учёт могу вести!

С этого момента, можно сказать, и началась моя настоящая трудовая деятельность. «Всё для фронта, всё для победы!» – для меня это не просто лозунг был, под каждой буквой которого могла подписаться, для меня это был образ жизни, когда на самом деле всё без остатка – для фронта, где воевали наши мужья, отцы и братья.  Организовали женсовет, меня выбрали председателем. Мы с ещё одной девушкой стали ответственными за читку газет. Как только перерыв, так новости с фронтов читаем, все слушают с удовольствием. Ближе к зиме стали свыше распоряжения получать, чтобы от каждого работника из бригады было сдано по пять пар носков и варежек для отправки на фронт. А где людям их взять, носки с варежками. Пришлось мне по домам местных жителей ходить, у кого хозяйство было, и выпрашивать по клочку шерсти. Кто-то даст, кто-то прогонит, но я упорная была, пока не насобираю, сколько нужно, не отступлюсь. Потом упрашиваю, кто прядёт хорошо, спрясть собранную шерсть в нитку. Они интересно так пряли, без веретена и прялки: в одной руке шерсти клок, а в другой сразу нитка, прямо на палец её наматывают, а потом уже в клубок. Вот так раздобуду пряжи. Потом договариваюсь с тётей Клавой, чтобы она мне в своём доме комнату выделила (мы-то все в общем бараке жили), собираемся в этой комнате по ночам и вяжем. Нас пятеро девчат было, каждая по ложке масла принесёт, сольём его в одно блюдечко, фитилек организуем и сидим потом до утра со спицами в руках, для фронта носки с варежками вяжем за всю бригаду. Утром выйдешь на свет Божий, а носы у всех в копоти. Чистишь, чистишь, а сажа не кончатся никак. И ведь не только в носу копоть, она ещё и на стенах оседает. 3-4 дня – стены чёрные. Тётя Клава ворчит, белить комнатку заставляет. Ну, извёстки-то не было, понятное дело. Зато белая глина была, до того белая, что получше всякой известки. Вот вымажем ею стены, снова всё беленькое, чистенькое, тётя Клава не ворчит. Но потом мне повезло, на рынке лампу 20-ти линейную увидела, обменяла её на картошку, и мы уже потом лампой освещались. Выцыганю керосину немного, лампу заправлю, с нею не то что при фитиле – мрачно, а почти как днём светло. Всю ночь с девчатами носки с варежками вяжем, а к утру носы у всех чистые, нет в них никакой копоти: красота!

Никогда не забуду, как переселенцев с Кавказа нам привезли. Все тощие такие, кожа да кости. По-русски не понимают ничего, только одно знакомое слово от них и можно было услышать: рахмет! У них, стало быть, «спасибо» такое же как у нас, одинаковое у нас с ними «спасибо». Я всё боялась, что они помирать у нас начнут. Такие  доходные, страсть. Мы тогда на своём женсовете решили, что нужно в горы поехать, ревня нарвать и лука. Дикий лук, сарамсак, очень полезный. Потом добавляли это всё в общую похлёбку, всё ж какие-то витамины. Потом ещё к директору ездила молока для них просить, или обрата, зерноотходов, чтобы кашу запарить, лепёшек напечь. Одним словом, старалась как могла, чтобы на ноги их поставить. Они потом ходят мимо меня и головами кивают: «Рахмет, Оля», – благодарят. Позже переселенцы с Поволжья приехали. Их просто с вагона выгрузили, кого полуживого, кого ходячего едва. Их тоже выхаживать пришлось. Мужчин не было, всех на фронт забрали, только дети и старики.

Да-а, больные насквозь старики и дети. Как я за голову схваталась, когда посевная пришла! Я ж в сельском хозяйстве не понимаю ничего, а мне сводку сверху спускают: столько-то гектаров земли засеять и в десять раз больше собрать! Хорошо там дед один был, объяснял, помогал, показывал, как это должно быть. Ничего ж не было организовано, привезут подводу с зерном, прямо на землю вывалят и уедут. Мне ребятишки кричат: «Тётя Оля! Зерно привезли!» Я пока подоспею, там уже народу, как муравьёв, вокруг холмика с зерном. Сумками, вёдрами, кастрюлями – набирают для себя. С кон части рабочие с мешками – по мешку, по два каждый – растаскивают. Уговаривать людей не брать зерна, предназначенного для посевной, – бесполезно. Там если запрещать начнёшь, то и убить могли. Дождёмся, пока нагребут и разойдутся, а что останется – сеем. Всего четыре бригады было, что посевной занимались. Я не знала, как другие бригады с посевной справились, но по отчётам выходило, что лучше, чем моя бригада: сколько нужно гектаров – засеяли, даже больше. Ну, конечно, у них сои учётчики, бухгалтера, статисты, а я – одна, меня все слушают, советуются со мной, а ведь не факт, что я правильно всё говорю и делаю. Я за своё поле сильно переживала. Пока посевная шла, кажется даже не прилегла – на ходу посплю чуток, и всё. Зато сама перед собой чиста была: что могла – сделала, больше уже не могла. И ведь всё взошло, просто чудо:  глазу радостно, и на душе хорошо. Больше всех наша бригада зерна сдала. Мне все говорили: «Молодец!» И так это здорово было…

Потом они давай меня продвигать: учётчик, бухгалтер, экономист-плановик. Но я никогда не занималась только своей работой. Вижу, что сейчас надо, то и делаю. Потом уже требовать стали всю отчётность, а то ж не было раньше ничего. Это я им учётных книг всяких наделала, по животноводству, коневодству, посевной, уборочной.

Буденный на конезавод приезжал. Отбирал рысаков для своей армии. Я его видела, правда, издалека: все лезли, тоже увидеть хотели. Я удивилась, что ростом он маленький, примерно как я сама. Коней племенных отобрал, банкет для него устроили, всё честь по чести, как положено.

Ближе к концу войны нашим переселенцам разрешили выехать на родину. Некоторые уехали, а многие так и остались у нас. Меня перевели работать в Дегерес, в главную контору бухгалтером. В 46-м вернулся мой Степан Иванович. В 47-м у нас второй сын родился. Уехали опять на суконный комбинат. Только что тогда трудовые книжки ввели, я их стала выписывать, потому что грамотная и почерк хороший. Жили в комнате барака при фабрике. В 50-м в Семипалатинск приехали. Здесь у меня как по заказу каждые три года по ребёночку рождались. Всего их у меня шесть: Володя, Гриша, Люба, Юра, Сергей, Виктор. Все, слава Богу, живы, не разъехались никуда,  в городе живут. Работала на чулочной фабрике, хлебокомбинате, в артели Крупской работала, последние шесть лет перед пенсией на межрайбазе облпотребсоюза трудилась. Оттуда на пенсию ушла, посидела немного дома и поняла, что не для меня это – без дела быть, не привыкла. Устроилась в таксопарк. И ещё 10 лет там отработала. Теперь хожу туда на День пожилого человека, мне там дают, что положено. И на 9 мая меня отмечают подарками, премиями. В настоящее время я отдыхаю на пенсии, 92 года мне уже.

Ольга Михайловна перевела дух после долгого своего рассказа, водички попила и примолкла ненадолго, углубилась, похоже, в свои воспоминания. После небольшого перерыва продолжила, добавила кое-что к сказанному и поделилась секретом долголетия, как мы и договаривались заранее. Вот о чём рассказала.

«50 лет я живу в этом доме на 343-м квартале, в двухкомнатной квартире. Нам сначала как многодетной семье трёхкомнатную квартиру дали в соседней пятиэтажке. Но я потом поменялась. Здесь лучше. За трёхкомнатную 18 рублей надо было платить, а у меня зарплата 45. А Стёпа то работает, то болеет, на моих, в основном, плечах семья была, восемь человек почитай, что. Я, правда, на одну зарплату никогда не жила, за всякую работу бралась, кому побелить-помазать, кому постирать, пол помыть и всякое такое. Я уже когда на пенсии была и в таксопарке уборщицей работала, то и тогда подрабатывала. В благоустроенных домах на 72-м квартале все меня знали, приглашали для выполнения разовых работ. Кто сколько заплатит, за то и спасибо. Кто рубль даст, кто два, а кто и три целых рубля, смотря что за работа, и что за человек. Наберу 8-10 рублей и в магазин. Домой каждый день с двумя сумками продуктов. Тяжело приходилось, что и говорить, но это всё – бытовое, не главное. Главное, чтобы все сыты, одеты, обуты, и не хворали чтобы. Теперь, правда, у каждого своя семья, свои дети, да уже и внуки. Мы вдвоём со старшим сыном в этой квартире живём. Нет надобности столько работать, отдыхать пришла пора. Я теперь почитай что королева. Каждый день давленье мерю, травами лечусь, хотя и не болею ничем. Я вообще никогда ничем таким серьёзным не болела, разве что простудой иногда. Один раз, правда, было: руку чуть не отняли. Палец на руке разболелся, гноиться стал. В больницу пришла, а мне говорят, что кисть отрезать нужно срочно, чтобы гангреной не заразиться. Я убежала, не дала руку на отсечение. И люди мне посоветовали врача, Лилию Алексеевну, немку-переселенку, что после войны не уехала на родину, здесь навсегда осталась. Она сохранила мне руку, только один сустав мне тогда на пальце отняли. Других серьёзных болезней не было никогда. Это потому,  что водку я никогда не пила, табака не курила, никакой химии не употребляла. К столу старалась всё свежее подать: огурец с грядки, помидор, редиску, вместо лимонада – яблочко, вместо конфетки – малинку. И потом, я ни с кем никогда не ругалась, не старалась в чём-то переубедить. Если у человека есть своё мнение, то он, как ни старайся, при нём и останется. Но главное, почему я никогда не болела, думаю, потому, что голова была всегда занята текущими делами, я думала только о том, что мне нужно сделать, и делала, ничего лишнего в моей голове никогда не было, ни зависти, ни злости, ни желания кого-то обидеть, а тем более отомстить. Да, никого никогда не обижала и всегда со всеми делилась. Вот, говорят, что голос у меня даже теперь командирский. Ну, так это с военных лет он у меня таким сформировался, когда в неполные 19-ть мне пришлось целой бригадой руководить, когда люди во много раз старше, обращались за советом и помощью, и мне волей-неволей приходилось проявлять характер, принимая решения».

Героическая, почти легендарная бабушка, всегда сильная духом (и теперь сильная) Ольга Михайловна Логинова, труженица тыла, вырастившая в труднейшие военные и после военные годы шестерых детей, имеющая столько трудового стажу, что как минимум на троих хватило бы, впервые за 92 года своей жизни встретилась с корреспондентом. Вернее, корреспондент с нею встретился. Она по этому поводу очень переживала. Ведь привыкла, чтобы всё точно было, задокументировано, учтено. Но документов никаких не осталось. Всё – в её голове, в памяти. Всю ночь вспоминала имена и фамилии тех, кто был с нею рядом в то незабываемое военное время, кто помогал решать не решаемые зачастую задачи, когда всё для фронта нужно было отдать, а не было ничего, крошки хлеба во рту за целый день, случалось, не было. Вспоминала, да так и не вспомнила. Под утро заснула немного и увидела один из двух своих ярких, цветных снов. Два всего сна снится Ольге Михайловне последние годы. В одном она видит удивительной красоты цветы, ходит среди них, любуется. А в другом просит кого-нибудь из умерших родственников и подруг, являющихся во сне, взять её с собой, бежит за ними изо всех сил, но они не хотят её брать, исчезают, растворяются в окутавшей их дымке. Сегодня утром она видела первый сон: огромное поле с цветущими маками, и она бежит по нему, молодая, счастливая, и солнце льётся в раскрытые ладони, и птицы поют, и она их видит, слышит, жизни радуется, и ничего ещё не закончилось, а всё ещё только начинается!

Читайте также

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Close