Публикации

Лидии Петровне 78 лет, а она думает, что 70…

78 лет исполнилось в этом году Лидии Петровне Бондаревой. Два последних года из них она не мылась, потому что сама не может, а помочь некому. Она и не ест почти ничего, и горячий чай пьёт от случая к случаю, когда кто-нибудь вскипятит и нальёт. Сама она уже вообще почти ничего не может сделать, даже пожаловаться на свою жизнь не может, ведь после пережитого инсульта Лидия Петровна не очень хорошо понимает, что вокруг происходит. Хотя понимает, конечно, но своеобразно, как-то очень уж по-своему. Давно ушедшее прошлое постепенно смешивается в голове у бабушки с текущим настоящим, и она неизбежно путается, пытаясь их разделить и уже окончательно понять: что же происходит-то вокруг, почему ей так плохо, и может ли кто-нибудь помочь в сложившихся обстоятельствах? Скорее всего, мы бы и не узнали о ней ничего и никогда, если бы не соседи. Это они обратили внимание на одиноко сидящую на табуретке по целым дням под окнами её дома бабушку. Внимание обратили и сообщили про неё, явно нуждающуюся в помощи, но ниоткуда её не получающую.  

Карла Липнехта, 100 – это адрес, по которому нужно прийти и разобраться, почему пожилая женщина, имеющая неплохую по нынешним временам пенсию, годами пребывает в голодном и немытом состоянии, если, конечно, правда то, о чём  соседи рассказали. Вот она, улица Карла Липнехта, а вот и дом 100 (недалеко от остановки «Пестеля»). У ворот никто не сидит, наверное, потому что холодно, вчера только снег после установившегося было тепла выпал, и не растаял ещё. Прохожу в незапертую калитку во двор, дальше к двери дома, стучусь, – не открывают. Снова выхожу на улицу, стучусь в не зашторенные изнутри и не закрытые ставнями снаружи окна. – Тишина. В самом дальнем от калитки окне замечаю размахивающую руками бабушку. Она меня услышала, возможно, даже увидела и, кажется, моему приходу обрадовалась. Возвращаюсь ко входной двери, жду. Минут через 5-7 дверь открыл молодой мужчина, лет 30-ти (как потом выяснилось, ровно 30 лет ему, зовут Максимом, он является мужем 28-летней Тани, которая приходится нашей сегодняшней героине внучкой). Мужчина заспан и пьян, явно не понимает, кто явился, для чего, и что ему дальше с этим явлением делать. Тут я ему на помощь прихожу: «Можно пройти? Я к бабушке, мне с ней поговорить нужно». Он тогда чуть в сторону отодвигается: «Нужно так нужно, проходи…те…». Я уже вошла, туфли снимаю у второй входной двери, а сама думаю: зря, наверное, я их снимаю: в доме холод собачий, грязно, темно, пьяный мужик сзади идёт, мало ли что, вдруг убегать придётся… Но всё же попробовать поговорить с бабушкой нужно, раз уж пришла. Вот и сама бабушка, наконец, в другой комнате показалась. Ходит она плохо, наверное, поэтому не сама двери открыла, но, по мере возможности, торопится ко мне подойти. Первый вопрос, который она задала, признаться, меня огорошил: «Ты деньги принесла?». «Нет, – говорю, – не принесла я никаких денег, просто поговорить хочу. Можно?». Бабушка тогда покорно присаживается на свою кровать: «Давай, поговорим».

Разговор у нас с нею вышел не очень складный. Я поняла только, что Лидия Петровна всю жизнь проработала на обувной фабрике, с 16-ти лет она туда устроилась, оттуда и на пенсию в своё время пошла. Этот дом они вместе с мужем построили, Александром Александровичем Бондаревым. О том, когда и почему он умер, бабушка не смогла толком рассказать, не помнит уже, как это было. А соседи помнят, говорят, что погиб он трагически, когда водопровод в дом проводили. С тех пор осталась Лидия Петровна без мужа и без водопровода, до сих пор воду из колонки приходится носить. Вёдрами воду в дом по обыкновению Максим приносит, тот самый 30-летний мужчина, который сейчас в угнетённом состоянии духа после мощной, видать, попойки пребывает и на которого Лидия Петровна без конца ругается. С другой стороны, почему бы ему и не принести раз или два в день по ведёрку студёной водицы? Он же не работает нигде. «Я, – говорит Максим, – сварщик, – работаю по сезону, когда есть для меня работа, тогда и работаю». Но бабушка тут же его перебивает (она, похоже, даже голоса его не выносит, где уж ей его самого вынести): «Никогда нет для него работы, годами нигде не работает. И внучка ничего не получает, вчера уволилась, пришла домой и плачет, всё плачет. Она у меня хорошая, если бы не вот этот…». Я, разумеется, поинтересовалась, где сейчас хорошая внучка находится? И тут мнения домочадцев разделились. Бабушка стала утверждать, что она в соседней комнате почивать изволит (время уже к двенадцати дня), а зять, то есть внучкин муж Максим, что жена на работе, потому что сегодня же не воскресенье, и стал судорожно вспоминать, какой сегодня день. Так и не вспомнил, и для подтверждения своей правды, попросил набрать номер мобильного телефона жены (его собственный мобильник куда-то делся, непонятно куда): пусть подтвердит, что она на работе, что это бабушка плохая, а он хороший, потому что он молодой и красивый, а она старая и дурно пахнет. Он даже свечку ароматизированную зажёг, чтобы неприятный запах, от бабушки исходящий, свечным ароматом перебить. Разумеется, я понимаю, что где бы ни находилась сейчас их 28-летняя родственница, ровным счётом ничего не изменится от этого моего звонка. Никто не протопит печку, хотя вчера выпал снег и сегодня он ещё не растаял, никто не сварит кашу или какой-нибудь суп, чтобы накормить бабушку, никто не помоет пол и затянувшиеся грязью окна, никто не пожалеет  бедную 78-летнюю женщину, которая плохо ориентируется в происходящем и совершенно очевидно нуждается в помощи. И всё же я набираю  номер недостающего члена семьи и слышу в ответ на свой запрос: «Абонент в настоящее время не доступен».

У меня окончательно замёрзли ноги, и слушать бесконечную перебранку бабушки с её непутёвым зятем мне надоело.

– Почему бы Вам печку не затопить? – спрашиваю у Максима. – Холодно же в доме.

– Какая печка, зима же кончилась давно, скоро лето. Снег вчера только выпал, я ж не виноват.

– А еды почему нет никакой? Вы вообще кормите когда-нибудь бабушку? Чем вы её кормите?

– Да полно у неё еды, вон в буфете лежит, она даже съедать не успевает, плесенью всё покрывается (открывает шкафчик, там на одной из полок две или три булочки лежит). Она сама ничего не ест, я виноват что ли? Я ей всегда чаю с молоком наливаю, приношу сюда молоко, чашку, и наливаю чай.

Пока Максим уходит на кухню, чтобы принести молоко и продемонстрировать, как он наливает с ним чай для бабушки, сама бабушка как бы оправдывается:

– Я мало ем, аппетиту нет совсем. Он мне нальёт с утра чашку похлёбки, а я до вечера не могу доесть.

Тут Максим вернулся с замусленным тетрапакетом молока  и бокалом закрашенного мутной заваркой кипятка. Демонстративно поставил бокал на стол, покрытый грязной клеёнкой, на котором лежат три печенюшки без блюдца, и стал наливать молоко в этот бокал из тетрапакета. А оно не наливается никак. Наконец, прилипшая ко дну пакета простокваша отклеилась и вылетела в бокал. «Упс», – удивился Максим. А я подумала, что если он и суп в чашку такого же качества наливает, то понятно, почему бабушка его не ест. И почему аппетита у неё нет. Ведь аппетит приходит во время еды, если еда свежая, качественная и вкусная.

– А на что ещё жалуетесь? – спрашиваю бабушку, –  кроме того, что есть никогда не хочется и ходите с трудом, и дома холодно, и постельного белья  нет на железной кровати, устланной ветхими матрацами и одеяльцами.

– Вот бы мне помыться когда-нибудь, а то чешется всё, и голова, и спина, и ноги. А так всё остальное хорошо, не на что жаловаться.

Я не просила, но мне показали бабушкин гардероб, состоящий из двух ситцевых халатов (летом она сможет в них переодеться, если до лета доживёт) и нескольких тряпочек. Никакого нижнего белья, никаких тёплых вещей. Одна только кофточка, которую ей соседка подарила, и она её никогда не снимает, и спит в ней, и бодрствует. В момент демонстрации гардероба мнения домочадцев тоже разделились. Максим придерживался оптимистической позиции: полно вещей, носить, не переносить. А бабушка напротив, пожаловалась, что переодеться-то ей и не во что.

78 лет Лидии Петровне Бондаревой. Но она говорит, что 70 или 72. Трудно ей посчитать свои прожитые годы. А когда у неё День рождения, бабушка и вовсе не помнит, кажется, осенью, а может быть, весной, или когда-нибудь ещё. Да и зачем ей это помнить? Ведь праздника в этот день никогда не бывает, подарков ей никто не дарит. Когда дочка была жива, то хоть участкового врача изредка вызывала, в баню водила. Вообще-то, если по-человечески рассуждать, участковый врач могла бы и сама заглянуть к бабушке, инсульт перенесшей несколько лет назад. Но если бы все наши семейные врачи курировали бы всех своих хронически больных, а все бы молодые и процветающие родственники опекали пожилых и увядающих, мы бы тогда сами на себя перестали походить. А так – всё в порядке, всё узнаваемо и понятно.

Я собралась уходить, отметив про себя, что бабушка так ведь и не поняла, кто я такая, зачем приходила. Она даже не спросила, откуда я про неё узнала. Но как только Лидия Петровна поняла, что я ухожу, неожиданно поинтересовалась (пожалуй, впервые за всё время беседы она обратилась ко мне с вопросом): «Ты больше ко мне никогда не придёшь?» И она заплакала, причитая, чтобы я замолвила за неё словечко, и ей бы помогли, устроили бы в Дом престарелых или куда-нибудь, потому что так жить больше невозможно.

Максим тоже понял, что я ухожу, и засобирался меня проводить, чтобы по дороге свою правду про бабушку рассказать. «Это вы полчаса с нею побыли, – заговорил, когда на улицу вышли, – так она вам хорошая. А пожили бы с нею в одном доме пару лет, как я живу, тогда бы она не была для вас такой хорошей». Я спросила у него, почему он тогда не уйдёт из этого дома, раз ему так здесь не нравится? Ведь это бабушкин дом, это она ему крышу предоставляет, и кормит из своей пенсии, вернее, он сам её пенсию проедет и пропивает. Получается, он полностью за её счёт существует, но ухаживать не хочет. Вразумительного ответа на свой вопрос я от него не получила. Максим заметил на улице знакомых парней и заторопился к ним подойти. «Пойду, – сказал, – пообщаюсь». И он ушёл. А мне ещё раз вспомнилась бабушка, у которой даже телефона нет, чтобы чуть-чуть хотя бы оставаться на связи с безумным нашим миром, позвонить кому-нибудь в случае крайней необходимости, посоветоваться, пожаловаться, попросить…

Я не знаю, сколько в нашем городе таких вот бабушек, у которых пенсия есть, а возможности потратить её на себя нет. Сколько в нашем городе пожилых людей, нуждающихся во всесторонней помощи, но не получающих её даже с одной какой-нибудь стороны. Наверное, много. Но сейчас речь зашла об одной, о Лидии Петровне Бондаревой зашла речь. Пожилой человек остро нуждается в помощи. Ему-то и нужно сейчас помочь. А вы как считаете?

Читайте также

2 Comments

  1. Во всех нормальных городах есть Социальная опека. К старому человеку приходит раз в 3-4 дня социальный работник, который должен старика мыть раз в неделю, подстригать ногти, покупать продукты (из пенсионных денег) и т.д. Почему же это слабо развито в Семее?

    1. К старикам в Семее тоже приходят соцработники, но преимущественно к одиноким, у кого нет близких родственников. Лидия Петровна проживает с внучкой, видимо, поэтому соцработник ей не предоставляется. Возможно, просто не было заявления о том, что он ей нужен. Известно только, что ничего не изменилось после публикации. Соседи беспокоятся, что грядущую зиму бабушка не переживёт.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Close