Публикации

И я здесь жил…

История, которую я собираюсь сейчас рассказать, очень непростая и неоднозначная. Простых человеческих историй и вообще-то не бывает, но даже в очень сложных человеческих историях обычно можно  вычленить  моменты истины, позволяющие хотя бы с приблизительной точностью разместить всех героев на координатных плоскостях добра и зла, справедливости и несправедливости, личной заинтересованности и беспристрастности, в конце концов. Правда, нет никогда уверенности, что тебе удалось это сделать вполне правильно и точно, но хотя бы есть ощущение причастности к моментам истины. А тут, в этой конкретной истории, ничего такого нет. Мне просто безумно жаль этого человека, прожившего долгую и порою невыносимо трудную жизнь, пережившего супругу, детей и даже внуков. Кажется, кроме пронзительного чувства тоски и одиночества, для него всё непоправимо осталось в прошлом: и лучшие годы молодости и здоровья, и минуты семейного счастья, и надежда дождаться от детей и особенно внуков определённых жизненных успехов.  Всё в прошлом. Даже его собственная квартира, полученная в самом центре города за особые трудовые заслуги, отныне ему не принадлежит. Но, быть может, это и к лучшему, как знать?

И всё же пресловутый квартирный вопрос, похоже, и для него, безбытного  и почти уже не земного, по-прежнему остаётся пока главным и принципиально важным вопросом. Потому что первыми словами в нашей с ним беседе были именно слова о ней, об его однокомнатной квартире в доме № 22 по улице Кабанбай батыра. Этот дом располагается недалеко от редакции, и Николай Николаевич Березнёв, проживающий в нём безвыездно с 1979-го года, прямо в домашней одежде и с удостоверением личности в руках пришел к нам за поддержкой. Первыми его словами были следующие: «Я к вам по квартирному вопросу, имею ли я право жить-то?» Его только что кто-то в собственном подъезде бесцеремонно остановил вопросом: «Дед, а ты что тут делаешь, к кому пришёл?» Нечто подобное ему теперь приходится слышать довольно часто, хотя из своей квартиры он выходит по-прежнему редко. Впрочем, не такой уж на самом деле своей, судя по недавно переоформленным документам. Вот и беспокоится пожилой человек, переживает.

Это теперь он пожилой. А когда началась Великая Отечественная война, ставшая точкой отсчета беспримерной трагедии советского народа, ему было одиннадцать лет. Проживал он тогда вместе с матушкой в Семипалатинске, по улице Революционная, 13 (на берегу Иртыша в районе Воскресенского собора). Отца у него не было, братьев и сестёр тоже. «Когда 22-го июня утром проснулись, – вспоминает Николай Николаевич, – по радио  (у тех, кто посправнее жили, были такие «Рекорды») объявили, что война началась. Люди бегают по улице, кричат, плачут. Сразу другая жизнь началась: голод, карточки, похоронки, слёзы. Я тогда сады в зеленстрое поливал, с 39-го года  школьником там подрабатывал. Уж как мы тогда жили… Но как-то всё-таки жили. А в 44-м мама вышла замуж, и мы переехали к отчиму. Только он оказался… Позорить его нельзя, нехорошо это, да и не подлежит он этому. Он воров презирал, а мать украла на мясокомбинате 90 граммов сала, чтобы нам же на нём картошки пожарить. Ей за это год тюрьмы дали. А раз её посадили, значит, она воровка, а я, стало быть, сын воровки, воровское отродье. «Дармоед ты», – попрекал он меня постоянно, и я понял, что нужно свои пути искать, самому как-то устраиваться в жизни. И устроился  в мастерскую весы ремонтировать. 3 марта 45-го года навсегда запомнил. Пятница была, и делать-то уже особо нечего было. Мастер меня домой направил, чтобы я шёл уже, отдыхал до понедельника. А мне и идти-то некуда, некуда торопиться,  я и остался до конца рабочего дня. И вот под конец работы уже мастер рубил площадку для весов, кусок металла отлетел, и резанул мне по глазу. Хорошо ещё только один глаз пострадал, а то ведь  мог на всю жизнь совсем слепым остаться.  А когда из больницы выписали, мне тут и говорят: «Николай, иди на площадь! Война кончилась!! Закончилась война-то!!!» Я на площадь пришёл, а тут невиданные дела: после двухсот граммов чёрного хлеба в день на человека, а бывало, что и на всю семью, тут и пряники, и конфеты, и даже мороженное. Откуда они только всё это взяли? Много всего настряпали с каких-то запасов, нажарили, напарили, наварили, продают, покупают, едят, веселятся. Не веселятся даже – ликуют. У меня, конечно, не было денег, чтобы хоть что-нибудь купить. Я  только посмотрел, как другие радуются. А сам, без глаза оставшись и без жилья, завербовался на украшение нашей столицы, Алматы. Вот когда я уже оттуда вернулся в Семипалатинск, тогда-то  и начал потихоньку подниматься, электрической частью заведовал сначала на кабельном заводе, потом на кирпичном».

Первое время Николай Николаевич по квартирам скитался вместе с освободившейся от чрезмерно сурового наказания за сравнительно безобидный проступок  мамой. А уже когда квартиру получил от завода, жизнь постепенно стала налаживаться. Моментами она казалась уж больно хорошей, послевоенная эта жизнь. И семейное счастье не заставило долго ждать, женился Николай Николаевич, трое детей у них с женой народилось, всех вырастили, на ноги поставили, внуков дождались. Но в 1986-м году радостно налаженная жизнь вдруг резко оборвалась, после ряда трагических событий закончилась навсегда. Началась другая жизнь, наполненная воспоминаниями о прежней, лучшей жизни.

Осенью 1986-го года у Николая Николаевича умерла жена. Стал он тогда ещё ближе к дочерям. Частенько бывал в гостях у старшей дочери. Она жила тогда с мужем и двумя детьми в пятиэтажном доме по Советской. Внучат своих дед обожал, оба такие толковые, что только и радовался на них, нарадоваться не мог. Учились оба в 17-ой школе со спортивным уклоном и соответственно спортом занимались. Старший внук занимался фигурным катанием и добился уже на этой стезе очевидных успехов. Младший старался ни в чём не отставать, наоборот перегнать старался брата, и у него неплохо получалось, педагоги-тренеры возлагали на обоих мальчиков большие надежды. В декабре этого же 1986-го года, на зимних каникулах, старший внук должен был ехать в Алма-Ату на соревнования. Накануне отъезда собрались в их доме близкие и знакомые люди, все желали юному спортсмену (мастеру спорта, не смотря на возраст) новых побед и удачной поездки, дарили подарки, напутствия оставляли. Разошлись уже в первом часу ночи без тени сомнений в том, что увидятся через неделю, по возвращении юного дарования домой. Однако ночью  квартира выгорела до тла. Вся семья, дочь, зять и внучата заживо сгорели в ней. Причины пожара так и не были установлены. «Вот если бы они были живы…», – даже не сказал, а тяжко выдохнул дедушка горечь души.

Младшая дочка устроилось в 90-е годы безработицы и пост перестроечной разрухи на кирпичный завод, подхватила там туберкулёз, уехала, не долечившись, в Смоленск и там умерла. Был ещё у Николая Николаевича сын Геннадий, но и он трагически скончался. У него был ребёнок, но жена вышла замуж и уехала вместе с единственным теперь уже внуком в неизвестном направлении, как теперь уже кажется дедушке, навсегда. Вот если бы этот единственный внук, в котором течёт родная кровь, нашёлся бы каким-нибудь чудесным образом, тогда бы можно было ему передать всё своё имущество и порадоваться остаток жизни, на него глядючи, своему продолжению рода.

Мысль о необходимости передачи всего своего имущества, состоящего из однокомнатной квартиры в центре города и одного старого телевизора, который я так и не поняла, работает ли в настоящий момент, всё чаще стала посещать в последнее время 83-х-летнего человека. Но где его искать, внука своего? Сил-то ведь едва дышать достаёт, а ведь ещё в магазин ходить приходится, продукты самые простые покупать. Николай Николаевич давно уже не готовит себе никакой еды, у него даже плитки нет и газа тем более. Сходит с утра, купит чего-нибудь в ближайшем магазине, поест кое-как, а где и забудет. День прошёл, и слава Богу, так он теперь живёт. «По сути дела, я не очень-то и ходячий, – говорит о себе Николай Николаевич. – В магазин хожу каждое утро, чтобы не забыть как ходить. Потому что, как ходить перестану, то конец тут же подступит».

10 июня дедушка с самого утра чувствовал себя очень плохо. Но чтобы не изменять привычке, собрался и пошел в магазин. Уже спустившись во двор, он понял, что беда с ним приключилась, идти не может, и даже просто стоять. Николай Николаевич упал, не доковыляв до скамейки и лежал на земле, пока работники КСК его не заприметили и не вызвали «Скорую помощь». Когда «Скорая» приехала, дед сильно перепугался, не хотел никуда ехать, просил только оставить его в покое. Поездка в стационар в карете «Скорой помощи» произвела на его психику неизгладимое впечатление. «Даже не знаю, где я побывал, – так описывает произошедшее с ним сам Николай Николаевич. – Прямо в ограде у нас меня поймали и силком куда-то повезли. Возили-возили, вон руки все в синяках у меня теперь (показывает он мне свои руки спустя 18 уже дней после случившегося), но всё же к вечеру следующего дня привезли меня домой, слава Богу». А привезла его, стоит отметить, соседка из соседнего подъезда, тоже одинокая пожилая женщина. Ну, не такая, конечно, пожилая как Николай Николаевич, но всё же в роли пенсионерки она давно уже пребывает. Именно она проявила к дедушке особый интерес, искренний и неподдельный. «Я сама недавно матушку похоронила, – говорит она, – ещё не оправилась от горя. Мне его так жалко стало, прямо до слёз. Я же очень хорошо понимаю, что такое старость и одиночество». Женщина и в самом деле проявила активное участие в судьбе занездоровевшего Николая Николаевича. Она его и домой привезла из больницы, где он никак не хотел оставаться, не смотря на то, что даже первичное обследование дедушки выявило массу изъянов в его здоровье, и поэтому  необходимо было бы срочно подлечиться. Женщина сама проявила накопленные жизненным опытом лекарские способности по отношению к измученному и в самом деле очень больному Николаю Николаевичу. Поэтому не очень-то и удивительно,  что исстрадавшийся вконец одинокий дедушка предложил спасительнице, ставшей для него воистину ангелом-хранителем, единственной надеждой и опорой, свою квартиру взамен на её услуги. И та, недолго думая, согласилась. Буквально в считанные дни после более или менее близкого знакомства квартира Николая Николаевича была по его волеизъявлению вкупе с искренним его желанием передана соседке, о чём имеются заверенные нотариусом документы. «Я о ней, по сути дела, ничего не знаю, – говорит Николай Николаевич о новой владелице бывшей его квартиры, – просто знаю: человек очень хороший».

В принципе, что плохого в том, если люди по доброй воле о чём-то договорились, и между ними возникло согласие и взаимопонимание, и в чём-то им стало после этого легче, лучше и спокойней? Ровным счётом ничего нет в этом плохого, одно только хорошее есть. Но соседи, от которых никогда ничего не утаишь, и которые всегда о тебе знают хотя бы немного больше, чем ты сам, стали понемногу судачить, обсуждать ситуацию, осуждать проявившую милосердие соседку, а самого Николая Николаевича на терпение испытывать вопросами: «А вы что тут делаете, дедушка, в нашем подъезде, к кому вы ходите и зачем?» Это больше всего его заботит и тревожит. И это единственное, в чём он попросил нас помочь: «Может, вы поговорите с ними, и они от меня отстанут?» С каждым поговорить в отдельности вряд ли удастся. Поэтому давайте уже сразу всех вместе попросим: «Не докучайте, пожалуйста, дедушке, нелепыми вопросами про то, что он там делает, в вашем дворе, доме и подъезде. Живёт он там. Имеет право».

Остаётся только пожелать да помолиться, чтобы право это оставалось у него всегда, чтобы новоявленная хозяйка квартиры всегда проявляла бы к нему максимальное добросердечие, терпение и заботу, чтобы не выгнала, не подселила бы каких-нибудь квартирантов и так далее и тому подобное. Сама заботливая и, что там говорить, предприимчивая соседка на мои слова о том, что чистосердечное проявление человечности по отношению к кому-либо совсем не обязательно требует вознаграждения (да ещё и такого крупного как в данном конкретном случае) искренне огорчилась (если не обиделась). Поклявшись, что от своих добрых намерений помогать во всём Николаю Николаевичу она никогда не отступится, соседка добавила: «Я бы очень хотела, чтобы спустя достаточно времени, вы бы сами убедились в том, что кроме добра Николай Николаевич от меня ничего другого не увидит».  Что ж, дай Бог, как говорится, будем рады проследить и убедиться в искренности благих её намерений.  

Читайте также

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Close