Главная / Творчество семейчан / Шарль Бодлер в переводах Виктора АЛЁКИНА

Шарль Бодлер в переводах Виктора АЛЁКИНА

Виктор Алёкин известен в литературных кругах как великий книгочей, поэт и переводчик, просто творческая личность, предпочитающая большую часть свободного времени проводить в обществе с любимой кошкой, разноглазой Белоснежкой, вдохновляющей его на новые творческие подвиги. Представляем его авторские переводы знаменитых поэтов прошлого.

 Victor_Alecin

Шарль БОДЛЕР

ЦВЕТЫ ЗЛА

 VIII. ПРОДАЖНАЯ МУЗА

 

О, Муза горняя! Хоть влюблена в чертоги,

В промозглом Январе, когда Борей метёт,

И за окном темно, печаль тебя гнетёт:

Где взять немного дров, дабы не зябли ноги?

 

Ведь свет луны, попав в оконный переплёт,

Не отогреет плеч в промёрзнувшей берлоге,

А в кошелёк, мечту осуществив о гроге,

Навряд ли кто с небес в дар золотой пришлёт.

 

Чтоб хлеб себе найти насущный, ты должна,

Как певчий с клироса, и вера не важна,

Давида петь псалмы, служить, раздув кадило;

 

Иль как буффон без средств, выказывая прыть,

Палатку шапито для простаков открыть,

И омывать свой смех слезами крокодила.

 

IХ. ДРЯННОЙ ЧЕРНЕЦ

 

Лик чтимой Истины монахи рисовали

На стенах каменных соборов с давних пор,

Чтоб набожность сердцам иконы даровали,

И благочестия не охлаждал декор.

 

В те дни, когда ростки Христовы поспевали,

И без разбора всех косили глад и мор,

Смерть в простоте души аскеты воспевали,

Из склепа на неё уставившись в упор.

 

А я – чернец дрянной! Моя душа – кладбИще:

Мечта и идеал червям в ней служат пищей,

Внутри лишь пустота, всё мрачно и мертво.

 

Бездельник и лентяй, анахорет тоскливый!

Когда же воплощу работой кропотливой,

В искусство вечное искусность, мастерство.

 

Х.  ВРАГ

 

Промчалась молодость, вся в грозах и во мраке.

Сквозь тучи солнца луч светил лишь иногда.

Дождя и грома постоянные атаки

В саду моём не пощадили ни плода.

 

Теперь осенние передо мной заботы:

В земле копаюсь с заступом по мере сил.

Бегущая вода прибавила работы –

Промоины напоминают ряд могил.

 

Жду новых я цветов – ведь любишь без оглядки, –

Но вряд ли вырастут они на скудной грядке,

Где почва рыхлая похожа на песок.

 

О горе! Время бьёт в одну и ту же точку,

Как враг, вгрызаясь в жизнь, сосёт кровавый сок,

И пухнет, и растёт от каждого глоточка. 

 

ХI. НЕУДАЧА

 

Упорному Сизифу быть сродни

Должны мы, чтобы спорилась работа!

И чтобы в радость был нам труд до пота –

Искусство вечно, быстролётны дни.

 

К кладбИщам брошенным и нелюдимым,

Подальше от повапленных гробниц,

Под похоронный марш и стон цевниц

Душа бредёт путём неотвратимым.

 

Там, под пластами давящей земли,

От бура и от заступа вдали,

Сокрыты клады в подземельях мрачных;

 

Как жаль, что ароматные цветы,

Что сладость тайн даруют и мечты,

Растут в местах пустынных и невзрачных.

 

ХХIV

 

* * *

Тебя, как свод полУночный, я обожаю,

Насмешница, хоть ты – далёкая, чужая.

Бежишь, холодная, сердечной теплоты,

Ты – урна с бренными останками мечты.

Хоронишься в душе, пытаясь отмолчаться,

И до тебя, как до небес, не достучаться.

 

Как черви к падали ползут без суеты,

Иду на приступ я останков красоты.

Животное без чувств! Свирепая и злая!

Чем равнодушней, тем сильней тебя желаю.

 

ХХХ. De profundis clamavi*

 

Единственный, прошу, возьми в свои объятья

Из сумрачных глубин, ведь гибну от тоски.

Свинцовый небосвод сжимает, как тиски,

Со всех сторон вокруг – кошмары и проклятья.

 

Тут темнота царит шесть месяцев в году,

В оставшиеся шесть – светила отблеск стылый,

Ни тварей, ни лесов, ни рек в краю постылом,

Здесь голо и мертво, как в ледяном аду.

 

Нет ужаса сильней, чем солнца свет холодный,

Не греющий людей, безжизненный, бесплодный,

Ночь схожа с Хаосом туманами и тьмой.

 

Завидую зверям, которые зимой

В берлоге могут спать, забыв про жизни скверну,

Покуда Время нить судьбы мотает мерно.

 

* Из бездны взываю (лат.)

 

ХХХI. ВАМПИР

 

Пронзил мне грудь твой взгляд-клинок,

На сердце вырезав зарубку.

Обвила душу, как вьюнок,

Ты – дьявол с обликом голубки.

 

Мозг превратила в будуар,

Грызёшь, как белочка скорлупку.

Теперь я лишь аксессуар,

Прикован цепью к черту в юбке.

 

Как игрока азарта зуд,

Курильщика влечёт вновь трубка.

Тянусь я к милой душегубке,

Как черви к падали ползут.

 

Молил я острый меч: От плена

Избавь и молодой карги!

И яд просил: Исчадье тлена

Прикончить трусу помоги!

 

Коварный яд и меч проворный

Мне отвечали, вот брюзги:

Ты заслужил хомут позорный,

Не жаль нам вечного слуги.

 

Ведь если даже конвоира

Убьём и скажем «Прочь беги!»,

Ты снова, хоть вы и враги,

Целуя, оживишь вампира.

 

 

 

ХXXIII. ЗАГРОБНЫЙ СТЫД

 

Когда, прекрасная, заснёшь в тени церковной,

И чёрным мрамором украсят твой приют,

Когда угрюмый ров и склепа неуют

Заменят милый дом и тет-а-тет альковный,

 

Когда на грудь твою положат камень ровный

И сладостную плоть покровами скуют,

Которые сердцам метаться не дают

И прерывают бег по колее греховной,

 

Могила – конфидент несбывшейся мечты

(Поймёт она одна уставшего поэта),

В безмолвии пустом полночной маеты

 

Шепнёт: «Не знала ты, богиня полусвета,

Что мёртвым о былом приходится рыдать,

Когда загробный стыд начнёт, как червь, глодать».

 

ХХХIV. КОШКА

 

Ляжь, кошечка, на грудь, но когти не вонзай

        В сердце воздыхателя в печали.

Дай лучше рассмотреть прекрасные глаза,

        Сплав агата и оттенков стали.

 

Я обожаю за ушкОм чесать твоим,

        Спинку гибкую ласкать, мечтая.

Глажу я рассеянно, хорошо двоим,

        Наслаждаюсь, в облаках витая.

 

Грежу о возлюбленной, вижу взгляд её:

        Холоден, и тот же блеск металла,

Колет равнодушно стилета остриё.

 

Кожи цвет, как жёлтые кораллы;

        Запах экзотических духов

Словно афродизиак влечёт в альков.

 

ХXXVIII. ПРИЗРАК

 

I

Тьма

 

Замуровала в склеп судьба тупая

Давно с гнетущею тоской вдвоём.

Не розовеет неба окоём,

Навечно воцарилась Ночь слепая.

 

Язвит творец насмешки остриём,

Велит писать, холст чернотой марая,

Как кулинар могильный, пожирая

На завтрак сердце мрачное живьём.

 

Внезапно просветлеет на востоке,

Движеньем грациозным и простым

Видение прольёт лучей потоки,

 

И явится сияньем золотым.

Узнаю я её молниеносно:

Она темна и всё же светоносна.

 

II

Аромат

 

Бывало так хоть раз, читающий собрат,

Чтоб дух упавший твой внезапно воскресила

Во храме ладана пленительная сила?

Иль мускуса в саше пьянящий аромат?

 

Знакомые духи, пройдя через горнило

Экстазов сладостных, былое возвратят,

Воспоминания рассудок помутят,

Когда коснёшься той, что навсегда пленила.

 

Густых волос её тяжёлая копна –

Оживший фимиам, кадило из алькова –

Томящим запахом лесным одарит снова;

 

Наряд из кисеи и бархата волна

Невинной юности наполнены дыханьем,

Изысканных мехов плывёт благоуханье.

 

III

Рама

 

Как рамы придают законченность твореньям

Известных мастеров, обособив холсты

Границей тайною от жизни полноты,

Добавив полотну иное измеренье,

 

Так позолоты блеск, металл, камней горенье

Не заслонят её прекрасные черты,

А служат только лишь оправой красоты,

Волшебной прелести изящным обрамленьем.

 

Ей кажется, что всё пропитано слегка

Любовью сладостной. И ткань исподтишка

Целует ласково её нагую кожу.

 

Укутав плоть свою замёрзшую в шелка,

Мягка в движениях, иль несколько резка,

Игривой грацией чуть с обезьянкой схожа.

 

IV

Портрет

 

Безжалостно Болезнь и Смерть испепелили

Дотла любви огонь, так долго гревший кровь;

От глаз сверкающих, что нежностью целили,

От губ, которые лобзал я вновь и вновь,

 

От восхищения, что так и не избыли,

От ласки, что дарил друг другу наш дуэт, –

Осталось что?! Одна душа и горстка пыли,

Да в три карандаша нечёткий силуэт,

 

Который старикан несправедливый, Время,

Жестокосердно трёт крылом, как и меня,

Уставшего тащить сиротских будней бремя!

 

Но ту, что в памяти живёт, навек пленя,

Мечты и Бытия палач убить не может –

Ведь каждый миг восторг и гордость сердце множит.

 

ХL. SEMPER EADEM*

 

«Ответь: откуда горечь и печаль во взгляде?

Они всё затопили, как прилив морской».

– Лишь убран урожай, душа с собой в разладе.

Нет смысла дальше жить! Бороться как с тоской?

 

Понятна скорбь моя. И это не личина.

Прозрачен твой смешок, как солнышка лучи.

Любимая, зачем выискивать причину?

Приятен голос твой, но лучше помолчи!

 

Откуда знать тебе, не знавшей искушенья?

С таким невинным ртом! У Смерти утешенья

От Жизни надоевшей ищет человек.

 

Пускай обманет лживое воображенье,

Дай утонуть в глазах твоих в изнеможеньи,

Ресницами укрыться и заснуть навек.

 

* Всегда та же (лат.)

 

ХLII

 

* * *

В вечерних сумерках, мой дух больной и странный

И сердце сникшее, что скажете вы ей,

Такой участливой, врачующей мне раны,

Чьи льющие бальзам глаза небес синей?

 

– Осанну будем петь, и пусть звучит органный

Хорал во славу тех возвышенных очей

И сил тех, что ведут нас в край обетованный,

И плоти ангельской, бесплотнее лучей.

 

Когда сижу один под сводом звёзд бездонным,

Или бреду в толпе, бесстыжей, беспардонной,

Твой светлый образ, как лампада предо мной,

 

Велит сражённому стрелою Купидона:

«Служи лишь Красоте, бессмертной, неземной!

Я – покровитель твой, я – Муза и Мадонна!»

 ХLIV. ИСКУПЛЕНИЕ

 

Мой ангел радостный, ты знаешь о печали,

Позоре и стыде, рыданье и тоске,

И трепете в ночи, когда ты в тупике,

А страх сжимает грудь, как обручи из стали?

Мой ангел радостный, ты знаешь о печали?

 

Покорный ангел мой, когда-нибудь ты злился,

В слезах отчаянья, сжимая кулаки;

И в сердце кротком месть, всей сути вопреки,

Одерживала верх, как будто бес вселился?

Покорный ангел мой, когда-нибудь ты злился?

 

Мой ангел полный сил, терзался от горячки?

Страдальцев видел ты, бредущих в лазарет:

За стенку держатся, неяркий солнца свет

Поймать пытаются их губы, все в болячках?

Мой ангел полный сил, терзался от горячки?

 

Прекрасный ангел мой, искал ли ты морщины,

Приметы старости, со страхом угадать

В глазах поклонника, привыкших угождать,

Лишь жалость скрытую, а не любовь мужчины?

Прекрасный ангел мой, искал ли ты морщины?

 

Мой ангел солнечный, несущий свет в ненастье!

Чтоб чресла, как Давид замёрзший, разогреть,

Ни ласки, ни тепла я не прошу, заметь;

Даруй молитву мне и хоть немного счастья!

Мой ангел солнечный, несущий свет в ненастье!

 

L. СУМРАЧНОЕ НЕБО

 

Пытаюсь тщетно я поймать твой взгляд шальной.

Болотно-серый он? А может быть, стальной?

Перемешались в нём жестокость и мечта,

Насмешливость и злость, и неба пустота.

 

Ты помнишь ли тех дней предутренний туман,

Пьянящий нам сердца и головы дурман,

Когда смеялись мы, не чувствуя беду,

Душа дремавшая металась как в бреду?

 

Сейчас ты далека, как неба окоём,

А помнишь, милая, брели к нему вдвоём?

И солнце осени, прорвав завесу туч,

Спустило с неба нам надежды светлой луч.

 

Жестокосердая! Навряд ли я смогу

Принять, что в инее и первом всё снегу.

Острее чем клинка металл и иглы льда,

Желанье возвратить то лето навсегда.

 

LIV. НЕПОПРАВИМОЕ

 I

Реально заглушить в душе терзаний зуд,

    Былого груз невыносимый?

Как черви мертвецов, они сердца грызут,

    Как короеды древесину.

Реально заглушить терзаний жгучих зуд?

 

Каким вином залить вину, каким напитком?

    Не угасает боль моя,

Возобновляется со сладострастьем пытка,

    С тупым упорством муравья.

Каким вином залить её, каким напитком?

 

Скажи, волшебница, помочь ты можешь мне,

    Изнывшему в тоске чудиле?

Кто под копытами давно, не на коне,

    И кто живым зарыт в могиле.

Скажи, волшебница, помочь ты можешь мне?

 

Лежу в агонии, а слабых чуют волки,

    И вороны уже кружат…

Дрожу от страха, что закинут на задворки,

    Где неизвестные лежат.

Тех кто в агонии, в момент учуют волки.

 

Как сумрак озарить, нависший надо мной,

    В котором просветленья нету?

Накрыло темнотой, тягучей, смоляной,

    Без проблеска и без рассвета.

Как сумрак озарить, нависший надо мной?

 

Надежда брезжила вдали свечой в окошке,

    Но кто-то лучик погасил.

Как отыскать без звёзд и без луны дорожку

    К приюту страннику без сил?

Наверно, Сатана задул свечу в окошке!

 

Колдунья, слышала ты хор жестоких фраз

    Над гибнущими без возврата?

И в сердце маета бывала ли хоть раз,

    Как запоздавшая расплата?

Колдунья, слышала ты хор жестоких фраз?

 

Непоправимое мне муки предвещает,

    Мой дух израненный язвит,

Так  стройный монумент упрямо превращает

    В труху прожорливый термит.

Непоправимое мне муки предвещает.

 

II

Бывало так со мной в театрике дрянном:

    Взметнётся музыка как птица,

И фея нежная на мраке ледяном

    Зажгёт волшебные зарницы.

Бывало так со мной в театрике дрянном:

 

Кудесница влетит, вся в блёстках и восторгах,

    Повергнет мигом Сатану.

Моя душа не цирк, экстаза не исторгнуть,

    Я в равнодушии тону

И жду Кудесницу, всю в блёстках и восторгах.

 

LVI. ОСЕННИЙ МОТИВ

 I

Застынем вскоре мы в тоске и мраке сонном.

Навек прощайте, свет и летняя жара.

Я слышу, как звучит оркестром похоронным

Стук падающих дров по мостовой двора.

 

Во мне уже зима, сжимает горло туже,

Нас труд сизифов ждёт со скрежетом зубным.

Сосудом, сердце, стань в полярной адской стуже,

Как солнце зимнее, кровавым, ледяным.

 

Поленьев звук глухой наполнил душу страхом:

Быть может, эшафот возводит мне тиран.

Мой мозг расстроенный вполне смирился с крахом,

Как ветхий бастион, в который бьёт таран.

 

Дремлю под мерный стук, не получив ответа:

Кому колотят гроб? Кого хотят зарыть?

Ещё вчера был зной и вмиг угасло лето.

И осень так грустит, что слёз не в силах скрыть.

 

II

Красавица, горчат уста твои и кожа,

И горек, как полынь, зелёный блеск очей.

Что мне тепло огня, или в алькове ложе,

Когда нет плеска волн и солнечных лучей?

 

Пусть желчный я и злой, с душой холодной, снежной,

Но мне нужна любовь! Забудь свою мигрень!

Будь ласковой сестрой, подругой кроткой, нежной,

Как осень ранняя, как на исходе день.

 

Подходит всё к концу! И мы не исключенье.

Могильный хлад вокруг. Позволь в последний раз

Колен коснуться лбом, смягчив мои мученья,

И вспомнив лета дни, вновь испытать экстаз.

 

LХIII. ОСЕННИЙ СОНЕТ

 

Немой вопрос в глазах, прозрачных как кристалл:

«Очаровала чем тебя, поклонник странный?»

– Не спрашивай, молчи! Быть могут лишь желанны

Безгрешность и наив, когда весь мир достал.

 

Кромешный мрак в душе, но искушать не стал

Невинность, чьи мечты – чисты и несказанны.

Грехам мой мозг больной уж не поёт осанну

И не возводит страсть давно на пьедестал.

 

Свинцовою стрелой зовёт Амур на ложе,

Чтоб стала похоть вновь инстинктом основным,

Желанью жаркому не быть тебе родным –

 

Своею бледностью и восковою кожей,

И сердцем, как моё, таким же ледяным,

Со светом осени ты, Маргарита, схожа.

 

LХV. КОТЫ

 

Развратник чувственный и мудрости хранитель

Всегда приносят в дом в преклонные лета

Большого, зябкого, пушистого кота –

Он тоже домосед и теплоты ценитель.

 

Коты – философы, хотя не чужд им блуд,

Влекут их тишина и темнота ночные;

Эребу подошли б в упряжку, в пристяжные,

Но только укрощать их нрав – напрасный труд.

 

Свернувшись, возлежат в рисовке гордой ныне,

Как сфинксы ветхие в безжизненной пустыне,

Заснувшие в мечтах без мер и без границ.

 

Шерсть в искрах колдовских от вожделений страстных;

Мистически блестит сонм золотых частиц

Из глубины их глаз загадочных и властных.

 

LХХI. ВЕСЁЛЫЙ МЕРТВЕЦ

Хочу я выкопать себе от жизни схрон,

Где тучный чернозём, с улитками в провале.

Уснул бы в глубине, укрыт со всех сторон,

И отдых дал костям, что долго изнывали.

 

Отверг духовную, обрядность похорон

И хныканье людей на скорбном ритуале;

Я лучше приглашу на трапезу ворон,

Чтоб дочиста скелет зловонный обклевали.

 

Червей глухих, слепых, друзей могильных рой

Мертвец весёлый ждёт на пир в земле сырой.

Вы, дети тления, философы распада!

 

Скажите, прогрызя насквозь гниющий труп:

Что нового в огне и жгучих муках ада

Для тех, кто мёртв давно, а вместо сердца струп?

 

LХХIV. СПЛИН

 

Промозглый Плювиоз, от коего все киснут,

Из урны погребальной сыплет сырость, хлад

На кладбище, где плотно к трупу труп притиснут,

Предместье всё туда отправить был бы рад.

 

На кошаке клочки облезшей шерсти виснут,

К плите горячей он пристроил тощий зад.

Поэта призрак, стих которого не тиснут,

На чердаке пустом поёт с дождём не в лад.

 

И ропщет колокол; чадящим головешкам

Созвучно ходики хрипят, чуть-чуть помешкав.

Идёт игра, но карт коснулся смертный тлен

 

(Водянка забрала хозяина колоды),

Валет червей и дама пик, вкусив свободы,

Тоскуют, что закончился любовный плен.

 

LХХVI. СПЛИН

 

Я той страны монарх, где дождик каждый день.

Я стар, хоть телом юн, жизнь для меня лишь тень.

Советы льстивые давно осточертели

Опекунов. Скучаю между псов без цели.

Ни сокол в небеса взлетающий с руки,

Ни стонущий народ не исцелят тоски.

И лучшего шута солёные остроты

Не могут подавить нервической зевоты.

На ложе в лилиях лежу, как на одре,

Но фавориток рой (я мил им и в хандре),

Почти в дезабилье, не  в меру страстных, пылких

Не в силах вызвать одобрительной ухмылки.

Алхимик золото добыл и эликсир,

Но даже он не смог добавить принцу сил.

И с кровью ванна (императоров из Рима),

В омоложеньи роль её неоценима,

Живых мощей не отогреет никогда –

В нём Леты лишь течёт зелёная вода.

 

LХХVII. СПЛИН

 

Когда свинец небес над нами тяжко виснет,

И крышкой гробовой придавит нас хандра,

И тупо окоём в промокших тучах киснет,

И сумрачному дню слепая ночь – сестра,

 

Когда земля кругом – темница в пятнах тлена,

Где нетопырь с крылом, откуда выдран клок, –

Надежда – вырваться пытается из плена,

И бьётся головой в прогнивший потолок,

 

Когда дождя поток, глашатай дней ненастных,

Решетками из струй затянет мой закут,

И сотни пауков, безмолвных и бесстрастных,

Изверившийся мозг узорами заткут;

 

Когда набатный звон взорвёт внезапно небо;

И слышен в ярости колоколов укор

Бескровных духов сонм, смешавших быль и небыль,

Домой стремящихся всему наперекор,

 

Тогда, поникшая, за мрачной колесницей

Надежда в тишине бредет за шагом шаг,

И смертная Тоска недрогнувшей десницей

Взвивает над моим челом пиратский флаг.

 

LХХIХ. ЖАЖДА НЕБЫТИЯ

 

Угрюмая душа! В борьбе без передышки

Была, пока шпыняла шпорою стальной

Надежда в бок тебя; уйди же в сон больной,

Ты, кляча старая, вся в мыле и с одышкой.

 

Усни же, сердце проигравшее, не ной!

 

Душа сражённая, ты как скопец скупой:

Коварство и любовь – теперь слова-пустышки.

Ничто внутри меня не вызывает вспышки,

Прощайте, флейты звук и меди звон тупой.

 

Весна не радует – глухой я и слепой.

 

Теченье времени не повернуть. Мне крышка.

Застигнут я врасплох метелью затяжной.

Смотрю на Землю сверху, как в глазок дверной,

И не могу найти, кто б отогрел ледышку.

 

Лавина снежная, возьми с собой пустышку.

 

СХХХIV. КОНЕЦ ДНЯ

 

Под вечер вновь лихие пляски…

Забыв про разум и резон,

Пустая жизнь срывает маски.

Но вот, скрывая горизонт,

 

Вуалью ночь укроет город,

Вмиг спутав кОзлищ и овец,

Всё укрощая, даже голод.

Поэт промолвит: «Наконец!

 

Надежды вытянули жилы,

Покоя жаждет дух больной,

Приятна тишина могилы;

 

Я к миру повернусь спиной,

Укроюсь мрака пеленой,

Пусть мертвый сон вернет мне силы».

Оставить комментарий

Авторизация через соц. сети: 

Ваш email нигде не будет показан. Обязательные для заполнения поля помечены *

*